О поисках в период утраты подлинного изображения, об отношениях между вещью и адептом в творчестве современного российского художника Таус Махачевой читайте в статье Карины Караевой "Подделка и дискурс".

Пример Таус Махачевой, очевидно, является уникальным в современной художественной отечественной практике. Таус занимается перформансом в контексте межкультурной политики и национальных стереотипов. Активность художницы проявляется не в желании указать на собственную национальную принадлежность, но прежде всего заявить об особой культурной традиции, статус которой утрачен в связи с историческим и политическим отторжением.

Махачева – художница, чей артистический пафос топографически удален от московской ангажированности. Таким образом, она может себе позволить ту перформативную неочевидность, на которую, возможно, не решится художник, исповедующий традицию европейского мировоззрения. Сознание Махачевой выходит за пределы лаконичного, замкнутого в себе высказывания об утере национальной идентичности. Это оплакивание, с одной стороны в ироничной, с другой, - поддельно изобразительной (кстати, симптоматично, что в мусульманской традиции вообще не существует изображения) манере, присутствует в «Портрете аварки» и «Пуле».

Fake – возможно, ассоциируется с европейской культурой – здесь можно вспомнить, с одной стороны, традицию Натали Джурберг, и Яна Фабра – с другой. Однако Таус переводит в формат подделки ту национальную ценность, которая на самом деле раньше утрачивает собственную значимость и цену. Достаточно использовать, ставший бытовым, пример, - серебро из С.Кубачи, - изделия мастеров которого уже в 90-е годы превратились в массовое издание. Махачева предметно визуализирует теорию «общества спектакля», превращенную в этническом контексте в абсолютно бессознательный внехудожественный стереотип. Хотя именно этот стереотип выдается художницей за символ, собственно единственно возможный, в период утраты подлинного изображения. Художница стремится придать новое измерение уже известным «найденным объектам». Откопанную пулю, которая вылетела из пистолета, направленного в песок, Таус обнаруживает как реальный объект в ирреальных обстоятельствах. Само действие – выстрел, осуществленный художницей, принадлежащей к известной национальной группе, отсылает к провокативному жесту, наравне, с одной стороны, с акцией известного художника, заставившего прострелить себе руку, с другой – с модификацией перформансов представителей венского акционизма, с третьей – с политическим высказыванием, связанным с возможностью реализации поступка маскулинной культуры. Однако, здесь лежит вопрос, который волей-неволей отсылает к известной бодрийяровской теории о социальных отношениях. Собственно, работа «об обмене» напрямую связана с «критическим обличьем»¹. Социо-художественное исследование Махачевой затрагивает тему отношений между вещью и адептом. Очевидно, что категория этих отношений достаточно парадоксальна в условиях капиталистических идеологем, однако, показательна в восстановленном варианте марксисткой теории. «Найденный объект» становится сверхвещественным доказательством определенного дискурса. Именно попыткой нового определения этого дискурса, даже в его бутафорском виде, пытается заниматься художница Таус Махачева.

Карина Караева