Представляем вам интервью с художником Олегом Волошиновым в рамках проекта «Смутная алчба»

 – Есть такое понятие, как самооценка. В художественной жизни Одессы как вам видится ваше место – в первой десятке, в первой пятерке?

– Если откровенно, то вообще я места себе не нахожу. Потому что я за пределами всяких мест. Это Михаил Кнобель делает такие изыскания. У него там есть первое, второе, третье, пятое-десятое… Просто я себя не ставлю в ряд. У меня свои задачи творческие, и я знаю свои недостатки. Я не боюсь в своих работах своего творчества. Это единственное, что я понимаю. А где какое место, – это непонятно просто.

– Насколько динамична художественная жизнь Одессы? И существует ли она вообще?

– Если в Салонах Издебского до переворота, сто лет назад в Одессе, она существовала, то потом это все как-то утихло. Помню, когда я учился там на первом курсе, преподавал у нас Павлюк. Когда-то он был бойчукистом. Он был такой подавленный, в общем, он боялся, причины на это были. Тогда импрессионизм был под запретом. Даже импрессионизм, и мы не знали, что это такое. Затем – Ленинград, Академия. Мы воспитаны были на академической школе. А когда я приехал сюда в Одессу, тут уже такое варилось – Ануфриев, Ястреб, Валерий Басанец, Маринюк. И это было очень интересно для меня лично, потому что я исповедовал Возрожденческую систему. А это было другое. Но это было художественно, и это принималось. Я не знаю, кто еще тогда в Одессе был кроме них, из таких, назовем их так – прогрессивных, новых художников. Ну, Шопин приехал, Мока Морозов – тоже из обученности академической. Егоров… Но он такой волк-одиночка, он сам на себе этот груз нёс. Параллельно с Егоровым эта группа шла, а Егоров не принимал их в начале. Так: кто вы такие? Это уже в последнее время он перестал кружить, увидел, что там есть нечто. Что сделали эти художники, эта группа, которую сейчас называют нонконформистами – они разбудили многих. Ануфриев и Стрельников в своем творчестве не занимались политикой. А что до дня сегодняшнего… Это вообще нечто поразительное. Если это можно назвать развитием… Какие-то продолжения есть. Совершенно в другом направлении. Большей частью это отрицание вообще – всего. К чертовой матери. Это и отрицание и самого себя, и выпад, и издевательство явное, и карикатура. И это уже забота не о форме, а о содержании предметном – фигуративном, утрированном, очень шаржированном. Ещё развитие идет на стенах домов… Так что нравится это мне или нет, а художественная жизнь существует.

– Каждый век формулирует художественное направление. Конец XIX века – импрессионизм, XX век – кубизм, сюрреализм, абстрактное искусство, поп-арт… Какое из этих направлений лично на вас повлияло?

– Я бы ничего не выбирал из этого. В какой-то степени всё, наверное. Если оно интересное и не несет зло или агрессию. Очевидно, нельзя ничего изобрести абсолютно изолированно. Ничего не придумаешь. Даже бывает, что ты делаешь что-то, и вдруг обнаруживаешь какого-то художника, который это уже давно сделал в каких-то 20-х или 30-х годах, – с удивлением. То есть какие-то изобретения велосипеда… Но если человек работает, он что-то своим творчеством делает. Он деталь убирает, он перекомпонует, он занимается светом. А между прочим, все художники более-менее всё время этим занимаются.

– Были ли у вас учителя? Я имею в виду не формальные, по училищу или академии, а вот так… Кто повлиял на вас?

– Были. Был Угаров у нас в академии и Рейхель Виктор Иосифович – он в Одессе тоже учился, а потом уехал, в академии преподавал. Я когда писал после училища и школы постановки, они были все нормальные – рисунки нормальные… Потом у меня таракан какой-то в голове завёлся – и однажды писали мы обнажённую модель, а я начал свирепствовать со страшной силой на этом холсте. Я даже не видел никого, кто там за спиной стоит. А за спиной Рейхель стоял. Это было безобразие, конечно. Рейхель ко мне ни разу даже не подошёл. Он только смотрел издалека. Ничего, ни слова не сказал. Потому что таких сумасшедших он много раз видел в этой академии. А там слетались, вообще, гении все. Там вообще были такие изумительные люди, что трудно даже себе представить. Так вот, он ничего мне не сказал. Я запутался, зашел в этот лабиринт бесконечный, в это туннель… И потом я понял: это не путь. А он ни слова не сказал – вот это вот учитель. Он не стал у тебя кисть из руки брать, опекать тебя, говорить: «Это не так»… Вот это учитель!

– Сегодня одесские искусствоведы называют Егорова и Хруща классиками одесской живописи. Согласны ли вы с этим? Кого ещё среди художников назвали бы классиками?

– Конечно, Хрущ человек талантливый, безусловно. Но тут тоже имеет значение легенда. Вот Юрий Коваленко – его картинки кому-то могут нравиться, не нравиться. У него такой кукольный стиль. Он кукольник. Его персонажи – это куклы, просто ожившие на холсте. Но у него легенда есть. Тоже очень сильный Юрий Коваленко. Хрущ тоже из этой плеяды, так что у них такие ореолы сзади… Есть ещё ряд художников. Они такие тихие, спокойные. Особенно Басанец – вот он, по-моему, из них… Он держит, вызывает почтение.

– Как бы вы попытались сформулировать, что такое современное искусство? Вот сейчас вроде бы параллельно с ним возникает актуальное искусство. Есть ли для вас разница?

– Ну, современное – всё, что есть. А ряд художников пытается быть на острие актуальных проблем. Они изобразили Юлю Тимошенко… Я её тоже не люблю, но актуальности этой работой они ей не прибавили. А вот у них есть работа – пустыня какая-то, лежит шлем космонавта, вокруг него собаки, и написали: «Дикие псы», кажется. Вот это вот картинка… Ну, по форме она никакая, но очень выразительная, и она обобщила вот эту эпоху, которая связана с разрушением. Вот этот, с яйцами, бульдог какой-то… Выразительность. Я любил картинки. Раньше. Ну, пионер – галстук; закрашено что-то, – и с сигаретой… Ну, что это такое? А эта картина – вот что-то… Прогресс в голове случился очень серьёзный. Так что если это актуальное, ну, так это и есть актуальное, потому что возвращается к событиям, которые очень значительны. И форму нашёл, язык какой нашёл… Ни многословия – ничего.

– Является ли Одесса художественной провинцией, является ли Украина художественной провинцией, и где тогда центр?

– Если говорить о центре и так подумать, то, вроде кто-то может управлять процессом из какого-то там центра. Этого я не знаю, не знаю. А насчет провинции… Ведь сколько троп проложено гениальными художниками, которые жизнь свою положили. Они с трудом пробивались через эти эстетические всякими эпохами проложенные джунгли – они пробивали свои тропы, и некоторые пробились, некоторые на полпути остались. Другие поколения ищут, попадают, идут по этим же путям, развивают как-то или наоборот, эпигонством занимаются. И тут очень трудно уследить. Я думаю, а что ж такое провинция? Не знаю. Я думаю, что провинциальное искусство само по себе хорошо. Провинция – это что такое? Это отвлечение от всяких идей, теорий новых, которые идут. А провинциальный художник не знает об этом, он делает то, что ему хочется. Он видит что-то, что ему в голову пришло – и он это делает.

А что такое в классическом понимании провинциальное – это народное искусство. Описывание якобы примитивным языком, – столько удивительного… Вот это можно назвать провинциальным. А такая провинция, как Одесса, – тут художник и этого немножко знает, и этого немножко знает, и он между ними – и всё никак, и он никто…

– Рыночная оценка работ художника на аукционах изменяет ли для вас значение художника?

– Я в этом не участвую просто. Как говорится, я до этого ещё не дорос. Когда покупали какие-то картинки у меня… А я никогда не подписывал – я просто что-то делал – мне не удавалось – я забрасывал и забывал. И они у меня не подписанные. Почему? Потому что я считал, что это просто какие-то упражнения, какие-то работы… а тут сейчас надо обязательно подписать. Подписать год, как будто это сильно большое значение имеет. И они посмотрят, что за фамилия там, и тогда они ориентируются.

– В 2009 году ваши работы продавались на аукционах – в том же Киеве?

– Я не знаю. Может, кто-то туда их возил, – не знаю. Это, как говорится, не моё дело, и я даже не интересовался, не участвовал там.

- Прогнозы - штука самая ненадежная, но может быть, все-таки, необходимая. Как вы думаете, к чему будет идти искусство в 21 веке? К абстракционизму, к фигуративному реализму?

– Мне кажется, что по разным путям будет идти, и будет какое-то совершенствование. И в формальном смысле, и в реалистическом смысле. Романтизм вот этой свободы тоже будет ограничен в какие-то школы, в какие-то рамки. Я думаю, что будут совершенствоваться все направления, – до тех пор, пока не станут, как «Мона Лиза», абсолютно законченными, мёртвыми. Тогда остановятся. Когда асфальт уложат, – какой-то чертополох и что-то ещё вырастет. И опять всё сначала начнется.

– Влияет ли политика на ваше творчество?

– Вообще никак. У меня телевизор и приёмник стоят, и я в курсе дела. И никак не влияет. Потому что у меня свои задачи – у них свои задачи. Я должен знать, когда проснусь завтра, что происходит. Потому что я рождён в Советском Союзе и вырос я в СССР. Мы представляли наше государство по сравнению с другим миром, что оно собой представляет. Его могущество и способность. Я хочу такой видеть и Украину, в которой я живу.

– Насколько давно вы ощущаете себя профессиональным художником?

– Очень редкий момент. Мне только раза два или три удавалось ощутить себя профессиональным художником, когда я был доволен. А остальное…

– Можете ли вы предположить, что ваши творческие высказывания влияют на социум?

– Трудно сказать, потому что я уверен, что многим вообще это не нравится. А некоторые могут там найти для себя нечто полезное. Это не исключается. Наверное, так и есть всё. Как я отношусь к старому своему, из того, что я сделал, – это любопытно. Когда была выставка в Музее современного искусства, – эти картинки принадлежат музею, некоторые у Дымчука были, и сделали выставку. А я не был на открытии, потому что у меня радикулит… Через несколько дней я пришел, народу не было, я посмотрел – и с удивлением увидел, что я вдруг перенесся в совершенно другую эпоху. В ту эпоху, которая была романтической: это светлое, это чистое. Юношеская какая-то. Это состояние мне так понравилось, – как перемещение во времени произошло. Я так сильно удивился, – потому что я никогда не видел… Поэтому для того времени, в котором я жил, я в какой-то степени его отразил, только я отразил там свои субъективные ощущения… Мне это понравилось.

– Есть ли у вас ученики? Последователи?

– Я не могу этого сказать. Но я знаю, что ко мне есть отношение такое… нормальное. Незнакомые люди какие-то здороваются, я даже не знаю, кто это.

– В Одессе исчезла профессиональная арт-критика. Нужна ли она вам?

– Сейчас критика комплиментарная: вот о тебе написали – ты такой-сякой, Леонардо да Винчи, и такие прилагательные, эпитеты… Как почитаешь… Нету профессионалов. А в Одессе есть много художников интересных. Есть о чем говорить. И о мировом искусстве. А вот смотри, выставка «Restart» сейчас у Дымчука – разве не о чем говорить? Она пройдет, будто так и надо, – и всё. Никто даже не заикнётся.

– Есть мастера, для которых важнее всего среда, тусовка, общение. Есть мастера, для которых важнее всего сосредоточенность. Книжка, в конце концов. Вы принадлежите ко второй группе, или и к первой, и ко второй?

– Если тусовка – то по необходимости: выставка чья-то… Я не люблю, я стараюсь оттуда уйти и… Это не для меня.

– И если говорить о книгах, – какие книжки за прошлый год остались в памяти? В 2009 году что зацепило?

– Почти ничего не читал почему-то. Не знаю, почему так случилось. Читал какую-то серьезную книжку с анализом превращения Советского Союза в капиталистическое государство. Такая толстая и очень умная книга. Но очень здорово написана. Пытался я читать этого писателя знаменитого… Андруховича. В общем, начал читать, а он тут же запутал меня, на первой же странице. Старые украинские какие-то слова… Сюжет перепутанный. Ну, вообще, и сюжета нет. Я её так и не осилил – бросил. Недавно я интервью слышал с Олесем Бузиной, и он то же самое об Андруховиче говорил, представляешь? Так что интересно…

– Что для вас Союз художников? Не пришла ли пора объединяться в творческие группы, группироваться вокруг галерей, а не соблюдать уставы и кворумы Союза?

– Это ужасная безобразная форма. А если объединяться вокруг галерей, – они что, мастерские дадут художникам? Не дадут. А кто даст? Союз художников, те остатки от СССР. Они дадут мастерские. Один из нас уходит, умирает, – другой заселяется. И это хорошо. Это старый ужасный Союз художников. А там блестящие: и Ломыкин, и Ацманчук, – это мастера. Но они советские картины писали. Токарев. Ну и что? Время, мне кажется, ещё придет, их картины выстрелят.

– Кстати, а какую галерею в Одессе, в Киеве вы считаете для себя близкой? Есть тут такая галерея?

– Ну, пока Дымчук занимается мной на Лидерсовском. Остальные галереи – я не знаю: они просто продают, наверное, как лавки. А что касается киевских галереей, – я не знаю.

– Есть ли у вас контакты с поэтами, артистами, музыкантами, с коллекционерами?

– Нет никаких близких контактов… Некоторых поэтов я знаю, иногда мне даже дарят свои книжки. А так, близко… Хотя у меня есть контакт с одним поэтом. Очень такой... Это с Владимиром Владимировичем, который написал: «И Бог заплачет над моею книжкой! Не слова – судороги, слипшиеся комом; и побежит по небу с моими стихами подмышкой и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым».

– В какой коллекции, в каком музее для вас престижно видеть свои работы? В каких музеях, коллекциях есть?

– Понимаешь, для того чтобы висеть в престижной галерее, нужно иметь хорошую работу сначала, – а потом она найдет своё место.

– В Одесском художественном музее есть ваши работы?

– Ну, есть там две… Но одна – такая, ничего, а другая – никакая. Сейчас какой-то музей современного искусства в Киеве… Что-то я приглашение получил… но тогда были снегопады… И там они издали какой-то каталог.

– Вы там есть, да?

– Говорят, что есть.

– А вообще, есть стремление к тому, чтобы работы появились в каких-то музеях, коллекциях? Или вас это не интересует, не волнует?

– Я же говорю, это надо иметь работу достойную, и она сама туда со временем на стену ляжет. Если она будет, такая работа. Я ж не буду ходить и кого-то просить…

– В 2009 году куда-нибудь ездили, путешествовали?

– Нет. Я даже до своей дачи доехать не могу. В редких случаях. Я болел, видишь, радикулит. Никуда не ездил. Меня даже творческие группы приглашали какие-то -  поработать, этюды писать… Я не знаю, что это такое. С одной стороны, возникает такая мысль, что это тебе не надо, что раз ты можешь всё это сделать, обладая своей фантазией, зачем ехать опять писать эти елочки, деревья какие-то… Сколько ж можно?

– Насколько внятно вы понимаете, что вам предстоит сделать в 2010 году? Есть какая-то внутренняя программа?

– Есть. Программа рискованная очень. Она может или получиться, или вообще это бредовые идеи. У каждого художника есть какой-то бред, какие-то тараканы. Потом, при отрезвлении понимаешь, что это глупость какая-то. Это у каждого такое может быть. Так что, я не знаю…

Мне кажется, что в основе идеи картины, плоскости, лежит цвет. Вот какой ты цвет заложил… Человек стоит перед этим цветом, и этот цвет на него уже психологически влияет. Он сам это как-то ещё не сообразит, а уже ощущает. Там нет никакого изображения. Мы привыкли, что когда висит картинка, человек сразу начинает носом искать, где же там чего-то там, за предмет, за сюжет или за что-то там. А мне просто так: исключить это и пусть человек смотрит на этот цвет, в него проникает. Ну, тот, кто дает этот цвет, это передатчик, а кто воспринимает, – приемник, и у него тоже должны там какие-то шарики работать, душа какая-то… Он спокоен должен быть… Ну, вот такая идея, если так примитивно… Но тут можно потерпеть поражение. Но я так подумал: я уже столько написал, в конце концов, я, по программе, уже должен сматывать удочки? Но у меня не воплощённых несколько идей есть, которые, если я для себя это не сделаю, мне уходить туда рановато… И это мне не дает покоя. Какую-то веру в меня вселяет. Я этим занимаюсь, психую… Это жизнь.

В заключение хочу сказать, что я два года назад или год назад встретил одного великого художника в Одессе, с группой почитателей. Я к нему подошел и спросил: «Скажи, наконец, что же такое искусство?». Он говорит: «Этого никто не знает». Это был Ройтбурд. Я тоже пытался узнать, что же такое искусство. У Толстого есть об этом. Он говорит, что вот, мол, идет уставший батальон или рота. Они идут сутки, другие, они сбились с ног, они падают, но им нужно пройти; подразделение какое-то военное, куда-то идти. Вдруг играет полковой оркестр, – и у них вырастают крылья. У них ноги становятся легкими, и они строевым шагом проходят… Так вот он говорит, что искусство должно нести такую вот функцию. И я с ним согласен. Более того, я в такой же ситуации был, когда мы по тревоге – 100 километров, в полной боевой, вышли. Сзади машины подбирали всех, кто не мог идти, или сачков каких-то. Я дошел сто километров, и когда мы входили уже в лагерь военный, уже на место, – этот оркестр заиграл! И тоже все строевым шагом прошли. А у Толстого об этом я прочитал уже значительно позже.