Представляем вам интервью с художником Владимиром Кожухарем в рамках проекта «Смутная алчба»

– Есть такое понятие, как самооценка. В художественной жизни Одессы как вам видится ваше место – в первой десятке, в первой пятерке?..

– Я не буду оригинальным. Самый главный критерий – не внешняя, а самооценка. Это самый главный критерий, когда ты становишься художником. Не нужны уже внешние критерии, художник сам определяет, что он художник, что это искусство. А дальше он выносит, конечно, на суд публики, но это уже другой этап. Принимать или не принимать – это уже личное дело зрителя.

Я давно руководствуюсь заповедью - не соревнуйся. И я хочу это разделить. Нет первых и последних. Существует большое, бесконечное множество искусств, которые так или иначе пересекаются. В живописи в какой-то момент, ещё с детства, я определился, что это моё. Моя живопись. И в этой моей живописи я первый. Может быть, кто-то считает, что его живопись лучше.

– Насколько динамична, по-вашему, художественная жизнь Одессы? И вообще, существует ли она?

– Конечно. Она формируется. Она формируется давно, с большими провалами. И я уже устал это повторять, когда мы открыли здесь галерею, что 10 лет здесь ничего серьёзного не происходило. Была такая инерция, поступательное движение… Я должен вынести такой неутешительный вердикт для Одессы, что она, к сожалению, так и не вышла за рамки модернизма. Того модернизма в буржуазном понимании 20-х годов, начала 20 века. В эксплуатации тех образов, тем, сюжетов. Сейчас ведётся полемика об искусстве, сегодня уже опять говорят, что постмодернизм умер. А на самом деле это моя больная тема. Те же художники, которые были в постмодернизме, – они что, поменялись? У них же было то же самое...

– Теперь об «-измах». Конец 19 века – импрессионизм. 20 век – кубизм, сюрреализм, абстрактное искусство, поп-арт, наконец, постмодернизм.

– Концептуализм и минимализм…

– Да-да, конечно. Какое направление повлияло именно на вас?

– Всё это вместе, конечно. Это органично. Всё буквально. Начиная с Возрождения. Если изучать искусство… Я постоянно продолжаю изучать историю искусства. Это самое, по-моему, важное и главное. Занимаясь собственно искусством и думая, что занимаюсь искусством… Если взять тот же постмодернизм, то я практически в него и не входил изначально. Потому здесь нужно затронуть сразу – я не буду оригинальным – культуру большой нашей Родины. Это вековая культура заимствований. Постоянного заимствования, постоянного перевода чужих идей, других идей на свой язык, это среди двух-трёх-четырех полярностей – существование какой-то нашей жизни. Между постоянным переводом идей и заимствований культур – ещё какая-то жизнь. Причем разных и классов, и вероисповеданий и культурных преференций. И в этом контексте в какой-то момент я понял, что… Мне кажется, что, вообще, умный человек должен понимать это, каждый, – что практика заимствования хороша просто для понимания жизни, что является собственно культурой, наше понимание жизни. Но трансляция – то, что в большинстве случаев здесь происходит, – это уже не то. Многие художники занимаются как бы трансляцией, ретрансляцией. Они занимаются иллюстрированием чужих идей.

– И всё же у нас было некое ноу-хау на этом пространстве. Супрематизм был изобретен именно в России.

– И тот же Кандинский - это тоже русское изобретение. Баухауз просто украл нашу идею. Безусловно. Я говорю о настоящем искусстве. Я же не говорю, что постоянно заимствовали, и все заимствовали, – нет. В том-то и дело, среди этого… я ещё повторюсь: существует какая-то жизнь. Это, допустим, Лев Николаевич Толстой, совершенно будущий, образованный человек, имеющий потрясающий ресурс, много земли, усадьба, – вдруг отказался от всего: он понимает, что ему не хватает культуры просто. Вот элементарно. И ещё раз хочу сказать, что сегодня у наших художников есть желание вписаться в этот глобальный контекст, в конвертируемое искусство. Один из способов – это просто делать поделки, похожие на западные образцы. Это произошло со всем остальным, потому что, в принципе, эта культура, особенно Возрождение, – это всё там, это всё христианская культура, потому что в иудаизме, мы знаем, там искусство другое совершенно. Но тоже оно, кстати, может быть в силу глобализации включено в контекст. Потому что то, что происходит сейчас в Дубае, вот эта новая архитектура, культура, – она просто другая. Там работают лучшие художники, лучшие дизайнеры. Что сейчас происходит? Общество потребления диктует свои требования, особенно сейчас. Изначально и в том, что у нас всё плохо, только западное хорошо, и покупается всё западное. Естественно, наш художник вынужден делать похожий продукт, типа там машинку «Зингер». Он своё не может сделать, он должен сделать а-ля «Зингер», чтобы как-то продать. Я ещё вернусь к тому, что было и с китайским, и с индийским искусством. У которых есть канон уже… Все эти художники, живущие во Франции, мы сейчас можем найти даже, они сейчас меняют имена, и делают тоже обычное такое западное американское искусство. То есть то, которое конвертируемо. И опять же это произошло буквально с развитием информации. Потому что ещё лет 20 назад, чтобы посмотреть работы современных западных художников, даже альбомов не было, надо было выписывать, 30 лет даже назад надо было лететь Европу посмотреть – так просто ничего не увидишь, по телефону тебе не расскажут. А сейчас это всё доступно. Эта вся доступность ещё и создаёт предпосылки к тому, что идет рост и потребляемости искусства, и его производства.

– У вас возникло желание не идти по этому пути?

– Вы совершенно правы. Ведь я знаю всё это, изучаю всё это. Я все-таки живу здесь, и естественно, занимаюсь ещё такой фигнёй (извините за выражение), как живопись. Что, казалось бы, можно сделать нового? Тут как бы тоже ещё претензия. У меня постоянно идет отрицание, уже как бы в практике, потому что, во-первых, я боюсь самого этого понятия новизны. Мы знаем Моранди манифест, знаем мы кучу этих манифестов, которые… Это то, что делается просто новым поколением. То есть оно новое только потому, что молодое. А то, что оно принципиально новое, – ну, не всегда. Это какие-то поколенческие срезы и происходят они не ежегодно и не ежечасно, а через какие-то декады… Раз в тридцать, между прочим, тридцать лет. Есть исключения, конечно. И в этом смысле, конечно же, важно найти вот этот свой подлинный, неподражательный какой-то язык. Тем более, что это ещё и живопись. Да, я знаю, есть культурный запас живописного месива этого всего. Помимо содержания или посыла, месседжа, есть ещё сама культура, техника, есть колорит, есть какие-то школы, есть то, что так или иначе в работах присутствует у тебя. То есть я показываю, что я это знаю. Но не кичусь этим абсолютно, потому что всё же я должен увидеть какую-то вещь в ее дознаковом состоянии, без того навязанного извне культурного влияния и процесса. 

– Были ли у вас учителя? Я имею в виду не школярство – в училище, в институте, – а кто-то вас формировал?

– Нет, никогда.

– Может быть, авторитеты?

– Нет, ну есть как бы авторитеты, но я не буду их перечислять.

– Сегодня одесские искусствоведы называют Егорова и Хруща классиками одесской живописи. Согласны ли вы с этим? И кого бы вы хотели назвать в качестве классиков?

– Ну, Хрущ, наверное, да. А Егоров… При чём здесь Егоров? «Классик Пензы» какой-то. Это смешно. Человек или занимается искусством, или, как вы говорите, «классик одесского искусства». Или он художник, или… Не хочу никого обижать, конечно…

– Как бы вы объяснили, что такое современное, а что такое актуальное искусство? Есть ли для вас разница? И что вы относите к современному, а что вы относите к актуальному?

– Я позволю себе такую дерзость сказать, что нету современного искусства. Это сегодня уже как бренд. Можно посмотреть – мне недавно принесли каталог из «Фиакра», там контемпорари-арт, само это слово, сочетание контемпорари-арт – это такой бренд… Там тот же Пикассо, тот же поп-арт… Этим набором это уже продолжается лет тридцать. Я был на этих ярмарках – на базельских, Кёльн там, Арт-форум… Знаю, видел эти все каталоги. Это все вместе присутствует. И вдруг… Вы знаете, когда возник этот контемпорари-арт. Он возник в 70-х годах как противовес модернизму. Он быстренько легализовался буржуазной вседозволенностью и пустился как бренд для широкой покупательской способности населения, которое действительно стало интересоваться современным искусством. Никто же не предполагал этот скачок богатых людей в 90-е годы. Вы знаете эту историю. Об этом сейчас никто не говорит, – забыли, типа надоело. Но всё шло по своей обычной траектории, а тут вдруг, во-первых, – демографический скачок и просто парадокс: при таком демографическом скачке в Москве только 80 миллиардеров, не считая миллионеров. И тот же Нью-Йорк, все эти мегаполисы, – это все произошло буквально за 10-15 лет. Потом появились молодые люди – миллионеры, которым по 30 лет, миллиардеры, чего не было. Это, наверное, дало полную неразбериху, где та система оценки, которая существовала, – музейная, культурная среда, – перестала влиять на ситуацию. Или очень слабо. Появился рынок, очень мощный, очень большой и очень хаотичный. Ну, и нужно было подать какую-то опять-таки обертку… И это стало контемпорари-артом. Актуальность – это русское слово, на Западе его нет. Оно в каком-то смысле было ругательным, потому что актуальное – значит, конъюнктурное. Потом оно постоянно меняет окраски. Актульный – значит, востребованный сейчас, значит, говорится о делах насущных. Но это то же самое. Скорее всего, было разделение, чтобы отделиться от контемпорари-арта как от бренда. Мне кажется, сегодня так или иначе все критики со стажем его, наверное, вряд ли будут употреблять это слово, контемпорари-арт: или искусство, или не искусство. Так же, как этот постмодернизм: вдруг перестали о нём полемизировать. Просто. Как будто его и не было. Очень долго говорили, никто не мог понять, что же это такое, что мы назовем постмодернизмом, что – нет, оно всё перетекало. При этом существует и поп-арт… А на поп-арт посмотрели – его нет. Черт его знает… Да. Постмодернизм. И сегодня эта полемика прекратилась. Но подождите – художники же начинали именно с этого. Они что, стали что-то другое делать? Они делают то же самое. Оно что, как-то поменялось? Хотя если говорить о Ройтбурде, надо отдать ему должное: то, что он, в отличие от всех одесситов, которые пребывали в этом модернизме, постмодерне, он делал всегда авангард. Это был авангард в то время. Единственное, что я хочу сказать, что контемпорари-арт, все «-измы» отменяют, но авангард никто не отменял. Так что я за авангард.

– По-вашему, является ли Одесса художественной провинцией, Украина – художественной провинцией? И где тогда центр?

– Лондон, Нью-Йорк, Москва. К сожалению. Или к счастью. Париж тоже. Но Париж сегодня – это так… Берлин ещё кое-как, да и то… В Берлине ещё новая какая-то ситуация. Но по-прежнему - Нью-Йорк, Лондон и Москва.

– Рыночная оценка работ на аукционах определяет ли для вас значение художника?

– Ничего не определяет. Когда был какой-то первый «Сотбис», один из «Сотбисов», лет пять, шесть назад, – я не помню, – где продают дорого Пикассо, Кандинского, Ван Гога – и вдруг за те же деньги работу какого-то неизвестного автора… Мы долго думали, к чему это… Обычная реалистическая работа, салонный реализм: какая-то кобыла нарисована скаковая, её там кто-то смотрит. Мы с друзьями сидим в Москве. И мы пришли к выводу, что она висела у кого-то, у какого-нибудь Джорджа Вашингтона где-то в кабинете, и просто благодаря этому попала на аукцион. И с этого момента я понял с этим «Сотбисом», «Кристи»… Они, во-первых, безалаберны, совершенно бесцеремонны, влазят действительно в наш рынок, – то что произошло с Киевом сейчас, в Китае. И естественно, это влияет на художников, на процесс. Потому что покупательная способность для них становится мерилом оценки. А последний или предпоследний «Сотбис», когда вдруг Климт стал третьим по цене… Уважающий себя художник знает, что это просто пошлость. Неплохой художник, но это вульгарно, этот Климт. Эти вот, извините, тёлки там и так далее. Просто там этот Климт спального размера. И он становится самым дорогим художником… Но это вульгарно, это вульгарные работы. Когда долго изучаешь искусство, рисуешь, пишешь, то понимаешь, что это очень просто. И противно. Климт - это такой же Сафронов на самом деле. Это моё личное. Я всегда привожу в пример Мадонну. Без голоса, без ничего… но это феномен культуры. Она повлияла на моду, на шоу… Мы говорим, что искусство образуется в этой пустоте, в которой возрастает всё…

– То есть, если завтра вашу работу продадут на «Сотбисе», вы радоваться не будете?

– Почему? Буду, конечно.

– Вы считаете более справедливым, когда аукционные цены уже доказывают статус умершего художника, нежели раскручивают живущего? В конце концов, это может быть оценкой заслуг того или иного художника, который пусть не гоняется за модой и не делает какие-то спекулятивные вещи, чтобы раскачать свою цену при жизни, но после смерти, как Ван Гог, цена его работ всё-таки подчеркивает его значимость для человечества?

– Я ни за, ни против. Это уже процесс такой. Я ничего здесь не смогу отменить. Я не смогу отменить «Сотбис», как не смогу отменить дождь. Это общественный процесс. Это вообще общая шизофрения. «Сотбис», «Кристи» – это шизофрения чистой воды. И вы все: «Да, вот это хорошо…». Но есть другие критерии, которые идут изнутри, глубже, тоньше. Но, к сожалению, они не всегда доходят. Да, Ван Гог дошёл. Именно этими быками воспринят после смерти, к сожалению. Ну, так вот произошло. Ну что делать? Таков закон рынка. Потом ещё, вы же знаете, есть законы бизнеса. Я могу тоже сюда влить эти деньги. «Сотбис» уже идет, это нельзя остановить. У него есть этот миллиард, он должен взять этот миллиард, второй, третий. Он должен работать. И конечно, скажи ему – ну как же так, открой школу… Нет, это уже будет не бизнес, а растрата, деньги на ветер. И благими намерениями дорога сами знаете куда вымощена…

– Где, когда, за сколько продана самая дорогая ваша работа в 2009 году?

– У меня одна работа продана в 2009 году, в галерее «Арсенал». «Переход» называется. 10.000. А самая большая продажа была – это с термосом, большая работа, 2х4, фонд «Екатерина» его купил за 17 тыс. у. е. При Третьяковке фонд «Екатерина», большой центр. В 2005-м, кажется, году. И потом, меня покупает в Италии Музей русского искусства. Как-то так получилось, что меня много покупают итальянцы. Это страна, породившая живопись…

– Прогнозы штука ненадежная. И всё-таки. К чему будет идти изобразительное искусство в 21 веке? К абстракции? Всё-таки опять к фигуративному реализму? К каким-то театральным штукам?

– Вы всё это перечислили – мне кажется, так оно и будет, параллельно. Единственное, – то, что сейчас очевидно, хотя говорят, что всё очевидное есть ложное, но – происходит множественность, доступность: пошел, взял себе красок – и пиши. Это как бы доступно. И этих картинок масса появляется. И масса дилетантов, аматоров появляется. И вот эти все блоги существуют – обмен: они все всё рисуют, все там размещают… Появляется масса кича, самоделичного искусства. Они не только рисуют – они фотографируют, они снимают, они подражают каким-то образцам. Оно всё создаёт некий большой такой шум – такой ровный шум искусства, такой траффик. Из которого в итоге как-то должно отсеяться что-то. Я, вообще, верю в канон, конечно. Если не будет очередного Гитлера, если не будет Вавилона, – я верю в канон. То, что произошло в Китае много веков назад, и сейчас, к сожалению… И то, что у нас до 14 века, до новообрядчества, это был канон. Еще я думаю, что появятся какие-то новые формы искусства. Это связано с информацией. Это что-то такое, где можно будет выражать, лепить, я не знаю, – в воздухе. Пространство идей появилось, где тело отсутствует. Эта бестелесность в идеальном мире существует. Там может быть как раз какое-то совершенно другое искусство. Я не могу сказать, какое, но – другое.

– Оно напрашивается.

– Да, в этом есть как бы запрос.

– Влияет ли политика на ваше творчество? Как?

– Влияет. Тем, что я её не касаюсь. В силу того, что это тоже машина, как будто человек не может свернуть с пути. Мы не можем называть имен, но тем не менее, все они стали на путь, и их жалко просто. Они очень подвешенные люди – есть такой термин. И абсолютно не зависящие от себя. И я стараюсь отойти в сторону от этого… Нет, ну это нормально всё…

– Нормально ждать зеленый свет, а не бросаться под машину.

– Да. И дело в том, что мне не нравится московская концептуальная школа – они выстроили всю свою практику на антитезе «политика – государство – художник». Это неправильно, потому что ты тут же себе обозначаешь какие-то границы. Ты свой статус определяешь. А зачем мне определять статус, вместо того чтобы быть просто человеком? Ведь есть масса обществ. Да, я, конечно, родился в обществе. В какой-то момент, в силу того что я в нем родился, я могу из него выйти. И быть совершенно самодостаточным. По Аристотелю…

– Насколько давно вы ощущаете себя профессиональным художником?

– Как говорил Хокусаи, если бы я ещё одну жизнь прожил, я был бы настоящим художником. Я, в основном, на пути. Но, наверное, когда произошло осознание с постмодернизмом, наверное, где-то лет пять. Мой последний проект «Ресурс» - это был переломный период для меня. Он для меня определил как-то, что не нужно впускать в себя. Пришло понимание, чего нельзя делать.

– Можете ли вы предположить, что ваши творческие высказывания влияют на социум?

– Конечно. Я не предполагаю, я это знаю. И эта практика постоянная… Она работает. Я начинаю ответственно относиться к высказываниям.

– Есть ли у вас ученики, последователи?

– Нет.

– В Одессе исчезла профессиональная арт-критика. Нужна ли она вам?

– Да, конечно. Нужна. Сегодня журналисты поднаторели в политике, в экономике, – это всё востребовано. И совершенно не знают, что говорить об искусстве. Они спрашивают: «В каком направлении вы работаете?» или «В каком стиле?». Нужна полемика. И грамотная, не кухонная. Даже с тем включением наших знаний о жизни везде. Сегодня это возможно.

– Есть мастера, для которых важнее среда, тусовка. Есть мастера, для которых важна сосредоточенность, общение с книгой. К какой из групп принадлежите вы?

– Я не тусуюсь. Это изначально, и так было всегда.

– Какие три-пять книг в 2009 году вы прочли, которые как-то зацепили?

– Ну, я читаю постоянно – у меня «Война и мир». А зацепило… Ну, вот я прочел «Gold», «Золото», Гринуэя, 99 рассказов. Он сам художник. «Этика» Бэдью - очень хорошая книжка. У меня сразу пять-шесть книг, которые я читаю одновременно… Ещё я прочел «Пятый пункт». Малоизвестный автор. Он пишет как раз о национальной идее в России.

– Нужен ли вам Союз художников? Не пора ли объединяться в творческие группы, исповедующие какие-то определённые принципы, вокруг галерей?

– Советская система не нужна, совершенно верно. В какой-то момент мы в Москве и здесь спорили, была полемика о том, что непонятно, какая преемственность у нас существует, какой школы… Сейчас навязывают нам концептуальную школу, и многие художники покупаются, московские. С развалом СССР и вообще с появлением рынков новое поколение художников выставило индивидуальную, что ли, стратегию для каждого художника. У каждого появилась своя индивидуальная стратегия. Кто-то ещё по инерции или в силу привычки – без среды никак. Есть люди, которые не могут сами по себе. Он делает это всё для тусовки. Это самообслуживание – оно до сих пор, наше советское, 60-х годов. Это всё происходит и здесь, и там до сих пор. Очень много есть художников, которые занимаются искусством самообслуживания. Да, есть хорошие вещи, но из них пытаются формироваться среды. Но это всегда русская ошибка. Это беда наша русская. Или славянская. Или еврейская. Какая угодно. Что интересно на Западе? Сегодня модно говорить, что никакого Запада нет, но тем не менее. Допустим, в Америке есть масса локальных сред, которые плевали на всё это контемпорари-арт, имеют своего зрителя. Она объединены не как-то кастово, чтоб кто-то там первый, кто-то последний, кто-то – давайте вот этому поцелуем все задницу… А совершенно по эстетическим каким-то, этическим принципам… Мне вообще сегодня кажется, что это формирование может быть… Я почему говорю, что меня зацепила «Этика» Бэдью, я сейчас перечитываю «Этику» Спинозы. Мы опять вернёмся к этике для определения критерия, потому что эстетика вне этики не существует. Мы должны как-то с этим определиться сначала… Этот разгул, существующий сегодня, и эти буржуа, которые будут как-то окультуриваться, они уже на этом пути, – они тоже столкнутся с этим вопросом, этическим: то есть этично ли покупать это вообще или вкладывать в это деньги? Вопрос этики – это сохранение нашей культуры. Вы знаете лучше меня, когда и как произошло разделение культуры и религии. Мы должны опять к этим основам вернуться. Они будут определяющими для тех же стратегий художников – и групп, и индивидуальностей.

– Мы сидим в галерее. И всё-таки, какую галерею в Украине, в Москве, в Одессе вы могли бы считать близкой себе по духу?

– Может, «Реджина» всё-таки. Это действительно лучшая галерея. И нету других. Не хочу никого обидеть, но она до сих пор лучшая. А в Украине таких нет. Извините, конечно, но я считаю, что мы открылись, мы хотим сделать здесь формат, который бы чётко нас позиционировал. Опять же, наша эстетика должна быть в пределах этики. Это прежде всего. А критерий этичности мы будем, конечно же, сами вырабатывать.

– Есть ли контакты с поэтами, артистами, музыкантами, – вне сферы профессиональных художников, но творческий круг? Творческий круг насколько расширен?

– Достаточно расширен. Хотелось бы больше. Потому что сегодня среду художническую сломал рынок. И я как бы стал выключенным из этой гонки. Я никогда не шёл на поводу у рынка, а из-за того, что отсутствует критика, это делает какие-то начинания бессмысленными. Я сделал два проекта, которые просто впустую в Киеве прошли. Потому если есть возможность, а тут появились люди из галереи, то почему бы и не создать действительно среду? С чего я начинал: создав галерею, я хотел создать художественную среду. И сейчас хочу. А критику просрали. Даже и не купит меня музей, – но я знаю, что это искусство. Критика, даже самая простая, работает всегда на узнаваемость. Не будет критики – не будет движения вперёд. К сожалению.

– В какой коллекции, в каком музее для вас престижно видеть свою работу? В каких музеях, коллекциях сегодня есть работы?

– В частных коллекциях – не очень. Когда я работал в Москве, у меня купил работы итальянский коллекционер Альберто Сандретти. Это было здорово. Потому что он сделал это публично, в свою коллекцию, он мне её показывал. То, что публично, то, что становится феноменом культуры, это так же, как Джабраилов. При всём своем образе жизни он коллекционер, очень крупный. Покупает исключительно современное искусство. Он очень много купил у меня работ. И эта публичность… Эта покупка даёт мне подписку, потому что так вот купили у тебя – кто-то где-то, и нет резонанса, нет полемики и – ну и что?

– А так это становится фактом культуры.

– Совершенно верно. Культурным феноменом. И так же Сандретти, итальянец, собирающий русское искусство. У него музей русского искусства. Там есть и Малевич. Это недалеко от Милана.

– В каких музеях есть ваши работы сегодня – в Киеве, в Москве, в Одессе?

– В Одессе нету. Вы же знаете, какая ситуация с музеями. И подарить работу… Ну, это как бы, знаете, все подарили Одессе… Я хотел бы, чтобы это была какая-то комиссия, чтобы это было публично, чтобы были закупки какие-то, пусть даже символично. Сегодня там можно повеситься очень просто: любой придет – и его работа висит в музее. Ай-ай-ай!

– Ну, в Москве не так.

– А в Москве не так, да. Я доволен, что я вот в Третьяковке есть. Всё-таки Третьяковка… Это действительно культурная традиция. Мне это импонирует. А так, чтобы я был сильно музейным, несмотря на то, что много работ продано, и сделано… У меня около двухсот работ, все большого размера. Где у кого что висит, находится, я многое не знаю. Я знаю, что когда-то в Москве покупали банки. И это было нормально, и это было престижно. Банк оформлял это, лицо показывал, и это было официально. Это не то что какие-то личные предпочтения, что ты дома у себя повесишь. Как-то одна нефтяная компания заказала мне большой проект. Это не случилось, к сожалению, но мне было это приятно. Потому что это всё-таки публичное мероприятие. Я знаю всю эту среду. Сейчас всё это пропало. Вот этот  рынок появился, никому не известные люди покупают никому не известных художников. И вот только: «Ну, что, продалось?» – вот и вся полемика.

– Много ли в 2009 году путешествовали? Где были? Что в музеях видели?

– Я даже не был на море. Мы с женой полностью посвятили этот год галерее. Есть существующие галереи. Есть масса художников, которые пишут натюрморты, пейзажи. Они это перманентно пишут, у них этот процесс идет, это можно всё вывешивать. Но это не является искусством. То есть это искусство, но это не искусство. Зри выше. Зри пункт первый. А наша задача - мы хотим и мастер-классы делать, и известных мастеров приглашать, делать такие акции, чтобы показать сам принцип творчества. То есть, как оно происходит, а не делать поделки, обслуживающие рынок. Прежде всего – это творчество. Это то, что мы говорили о Ван Гоге. Изначально творчество. Изначально – это самопреодоление. Это некий спотыкач самого художника. Это очень интимная вещь, очень трудная.

Я, конечно, живу за счёт продажи своих картин. И естественно, мне нужен хлеб насущный. Но специально это делать… Это органично, ты занимаешься своим делом. У тебя есть свой зритель. Это мой способ общения с внешним миром. Естественно, что оно должно быть на высоте, это общение. Ты должен уважать своегозрителя. Когда мы видим сейчас или удальство, или кураж у художников, или которые уже совершенно перехлестывают иногда, то это не совсем хорошо для самого же художника. Это не может продолжаться вечно. Много работ – а мы не видим художника, мы видим просто продукт, который соответствует тому контемпорари-арт, о котором мы сегодня говорили.

– Я хочу вам сделать комплимент. Сегодня при определенном скептицизме в начале работы вашей галереи вы за год смогли добиться уважения к тому, что вы делаете, благодаря очень хорошему подбору – правильному – художников…

– И уважать себя заставил. Хочу, чтобы я смог выдумать что-то ещё более весомое. Я считаю, что сегодня выставиться у вас – это уже определенный знак качества. Пусть небольшой, но знак качества. А есть противоположные примеры. Есть галереи, в которых выставляться стыдно. Я к таким галереям отношу ту, что на площади 10 Апреля. Как она там называется? – «Сады победы». Но, опять-таки, это каждый по-своему судит… Слава Богу, что есть десятка художников. Слава Богу, они в Одессе есть. Они всегда были генератором идей. Мы очень много работ рассматриваем. Вы не представляете, сколько художники приносят, – вагонами этого всего. И нам приходится, конечно же, отбирать. Во-первых, я должен отключить в себе художника, чтобы не как в себе, что, мол, якобы я считаю по-своему. То есть я отключаю критика. Помните, была полемика – художник как критик или критик как художник? В какой-то момент в этом процессе художники, все уважающие себя художники, стали критиками. Это необходимость была, именно из-за отсутствия внешних критериев. Цензор внутренний. И я действительно сегодня могу отбросить какие-то свои преференции и предпочтения и совершенно объективно посмотреть, что это. Я этому научился уже в процессе. Во-первых, я работал с «Риджиной», где мы выставляли многих, и я был и помощником в каком-то смысле Овчаренко, и мы постоянно советовались. Это был у нас небольшой такой худсовет в лице 4-5 человек. Братков, Овчаренко… И сегодня для меня это сразу видно – вот у человека действительно творчество, пусть оно, может быть, не определено ещё. Но когда человек четко подражает или понятно, куда он стреляет, то это сразу же автоматически отметается. Есть такое, что способный художник, – но стреляет, но эксплуатирует. Вот пытаемся ему помочь: это пройдет, а ты вот своё ищи, у тебя есть способность увидеть главное, понять. Понимание искусства приходит… Есть люди, которые доживают до седин, всю жизнь прожили и так и не поняли, что же такое искусство. Жалко таких художников. Но, тем не менее, это факт.

– Как у галериста, как у художника есть какие-то чёткие планы на будущий год? Выставки своих работ, выставки в вашей галерее?  

– Я хочу для формирования нашей среды сделать проект «80-е». То, о чём мы говорим сейчас с Ануфриевым, с Войцеховым, именно выставку работ концептуальной школы. Я могу её любить или не любить – это уже не важно, потому что это уже наша история. Это культурный феномен. Это большие художники сегодня. И мы хотим сделать большую выставку этих художников. Просто их никто не выставлял. Искусство 80-х выпущено почему-то из виду. Мне хочется вот это, и потом, конечно же, ту молодежь… Я уже знаю, как работает критика, а я как раз какой-никакой, а художник, так что, то, что сегодня отвергается, я вижу, что это и есть искусство. Эта молодежь… Вы можете смеяться, вы будете это отрицать – это я знаю. Это и есть их, вот это и будет.